«Церковная культура сильнее происхождения»

Интервью с митрополитом Берлинским и Германским Марком к столетию Германской епархии Русской Православной Церкви Заграницей

Беседа с митрополитом Берлинским и Германским Марком затрагивает ключевые этапы истории Германской епархии Русской Зарубежной Церкви и осмысляет опыт её жизни в условиях эмиграции и рассеяния.

Митрополит Марк, старейший и один из наиболее авторитетных архиереев Русской Зарубежной Церкви, более четырёх десятилетий возглавляет Германскую епархию, оставаясь её духовным и богословским ориентиром в периоды глубоких исторических и церковных перемен. Его служение соединяет верность традиции Русской Церкви с глубоким пониманием западноевропейского культурного контекста, в котором живёт православная диаспора.

С Владыкой беседовал чтец д-р Андрей Фастовский – кандидат богословия, церковный историк и руководитель издательства преподобного Иова Почаевского в Мюнхене.

1. Введение

Вестник: Владыка, будучи немцем по происхождению, Вы стали епископом Русской Православной Церкви и духовным отцом сотен, если не тысяч русских людей. Скажите, кем Вы себя ощущаете – русским человеком или немцем?

Митрополит Марк: По культуре я, безусловно, скорее русский человек. По происхождению и по паспорту – немец. Я считаю, что культура, и особенно церковная культура, преобладает над всем остальным. Но при этом она не уничтожает иных сторон человеческой личности и идентичности.

2. История Германской епархии

Вестник: В 2026 году Ваша епархия отмечает столетний юбилей: В 1926 году решением Синода Русской Зарубежной Церкви Германская епархия была выделена из Западно-Европейской епархии митрополита Евлогия. Тогда первым правящим архиереем был назначен епископ Тихон (Лященко), а митрополит Евлогий вскоре покинул Зарубежную Церковь. С точки зрения Зарубежного Синода, какие обстоятельства привели к учреждению Германской епархии?

Митрополит Марк: Причиной учреждения епархии стало церковно-административное размежевание между Синодом Русской Зарубежной Церкви и митрополитом Евлогием. Насколько я понимаю из рассказов моих предшественников, это было мудрое решение Синода, продиктованное необходимостью сохранить административное и духовное единство германских приходов с Зарубежной Церковью в условиях разделения с Парижем. В Германии на тот момент приходов было не много, но это был очень значимый момент для нашей епархии: благодаря твердой позиции Синода именно из этих нескольких приходов со временем выросла вся наша нынешняя епархиальная структура.

Вестник: Как Вы считаете, могли ли личные амбиции митрополита Евлогия сыграть роль в развитии этих событий?

Митрополит Марк: У меня сложилось впечатление, что решающим фактором был не столько сам митрополит Евлогий, сколько его окружение, мысли и настроения которого отличались от церковного сознания Зарубежной Церкви. Не будем забывать о роли ИМКА (YMCA) – это было очень сильное движение, но оно не совпадало с восприятием церковной жизни, характерным для Зарубежной Церкви. Зарубежная Церковь была более традиционной. Эти же люди шли иным путём, практически без оглядки на прошлое, на церковную традицию. С моей точки зрения, традиция была во многом просто исключена из их мышления и из их внутреннего чувства. Всё это привело к серьёзному противостоянию внутри одной епархии. Поэтому Синод и принял решение разделить эти две части. При этом, разумеется, никто не рассчитывал, что это приведёт не просто к разделению управления, а к полному уходу одной части из контекста Русской Церкви и её переходу под юрисдикцию Константинополя.

3. Время Третьего рейха и Второй мировой войны

Вестник: Вскоре после учреждения епархии начался, пожалуй, самый сложный период её истории – годы Третьего рейха и Второй мировой войны. Как Вы оцениваете позицию и деятельность второго правящего архиерея – митрополита Серафима (Ляде) – по отношению к германским властям?

Митрополит Марк: Надо уточнить, что митрополит Серафим был викарием уже с 1930-го года, а правящим архиереем стал в 1938-м, в преддверии войны, сменив своего предшественника, архиепископа Тихона (Лященко). С одной стороны, ему было легче управлять епархией, поскольку он был немцем и хорошо знал психологию и скрытые мотивы властей. Он понимал их конечные намерения в отношении Церкви и, обладая культурно-духовным пониманием Германии «изнутри», мог выстраивать более эффективную линию защиты, притом не питая иллюзий в отношении нацистского режима. С другой стороны, именно к нему со стороны немецких властей предъявлялись особенно жёсткие требования – даже более серьёзные, чем к русским архиереям. Если русским архиереям-эмигрантам власти могли простить «непонимание» или политическую пассивность, то от митрополита Серафима, как от гражданина Рейха, требовали абсолютной идеологической лояльности. Любая его попытка защитить церковные интересы в ущерб государственным установкам могла быть расценена как измена родине, что ставило его под куда больший удар, чем «иностранцев». Насколько я понимаю, он очень мудро выходил из этого сложного положения. Когда со стороны германских властей предпринимались попытки ограничить посещение наших храмов только так называемыми старыми эмигрантами, он дал этому решительный отпор. Он прямо заявил, что если Министерство желает поставить чиновника у входа в храм для проверки документов, то это их дело, но Церковь в этом участвовать не будет. Он чётко обозначил свою позицию. В результате даже те молодые люди, которые формально не имели права посещать храм, продолжали приходить. Известен случай, когда будущий архиерей – владыка Алиппий – в 18-летнем возрасте, несмотря на запреты, регулярно посещал церковь, а впоследствии присоединился к нашей братии и эмигрировал в Америку.

Вестник: Какую память митрополит Серафим оставил о себе в епархии?

Митрополит Марк: Его ценили как мудрого пастыря. Над ним иногда посмеивались из-за сильного саксонского акцента в русском языке, некоторые даже умели его имитировать. Но это нисколько не мешало людям воспринимать его как своего архиерея и духовного руководителя.

4. Послевоенные годы: рассеяние и сохранение

Вестник: После войны в Германии оказалось огромное количество православных христиан – возникли сотни приходов, действовали гимназии, старческие дома, несколько лет здесь пребывал и сам Синод. Как Вы оцениваете это время? – Это был духовный подъем или скорее чувство растерянности?

Митрополит Марк: Я бы никак не сказал, что это было время растерянности, напротив, это был период расцвета. Люди с облегчением вздохнули после того, как вырвались из-под советской власти. Однако они жили в постоянном страхе, что советская власть распространится и на Германию. Поэтому значительная часть прихожан эмигрировала дальше – в Америку, Австралию и другие страны, при чем ушла за океан вместе со священниками и церковной утварью. В Америке я неоднократно встречал Евангелия и другие церковные книги с пометками немецких приходов. Многие тогда считали, что в Германии для церковной жизни уже нет будущего. А в Германии остались многие, кто физически не мог эмигрировать, кого не брали в другие страны по медицинским показателям, но были и люди, которые имели иные причины, были и те, кто хотели оставаться поближе к России. Эти разные группы составили основу нашей епархии.

5. Личный путь и воцерковление

Вестник: Вы были приняты в Православную Церковь в 1964 году и воцерковлялись в приходах святителя Николая во Франкфурте и св. Александра Невского Мангейме. В какую среду Вы тогда попали?

Митрополит Марк: Эти приходы были совершенно разными. Франкфуртский приход состоял в основном из политически активных людей, членов Народно-Трудового Союза (НТС). Мангеймский приход был вымирающим, но все же очень крепким духовно. В связи с близостью Гейдельбергского университета, где я учился, там были исключительно интересные люди – бывший первый прокурор Петербурга, граф Толстой и другие. Православие у них было живое и подлинное. При этом негласно ощущалось, что многие рассчитывали: через одно поколение здесь уже ничего не останется, поскольку прихожане были в преклонном возрасте. Однако впоследствии эти приходы ожили благодаря притоку новых людей. Когда я перенял епархию, я говорил, что через десять лет останется не более половины приходов. Слава Богу, я оказался плохим пророком: ровно через десять лет началось оживление за счёт притока так называемых русских немцев.

6. Монастырь как сердце епархии

Вестник: Когда Вы были избраны епископом, Вы поставили условие, что будете жить в монастыре. В любое свободное время от поездок Вы участвуете в ежедневных монастырских богослужениях, Вы духовник обоих монастырей Вашей епархии. Какую роль монастырь играет для Вас лично?

Митрополит Марк: Монах никогда не ставит никаких условий. Его избрание в епископы – это, по сути, единственный момент, когда он может высказать какие-то ограничения. Я тогда обратился к Синоду – это не было условием, скорее просьбой, – чтобы меня оставили в Германии. До этого здесь были архиереи, которые мало говорили по-немецки, а я понимал, что знание немецкого языка в Германии необходимо.

А жить в монастыре действительно было моим условием. Потому что я стал монахом не для того, чтобы стать епископом, а именно для того, чтобы быть монахом. Это условие было твердым, и покойный митрополит Филарет, тогдашний первоиерарх РПЦЗ, сразу мне обещал, что так и будет.

Мюнхенский монастырь в тот момент, когда я его перенял, тоже находился в умирающем состоянии. После войны было три десятка человек братии, но большинство из них уехали в Америку, и осталась лишь маленькая горстка. На момент моего приезда в монастыре жил один престарелый архиерей – владыка Нафанаил – и один чтец. Мы приехали втроём, с двумя послушниками. Началась большая уборка, а затем стройка. Мы жили в постоянной строительной пыли. Всё обветшало и требовало огромной работы. Слава Богу, у нас были помощники, которые нас очень поддерживали и помогали в строительстве.

Вестник: А какую роль играет монастырь в жизни епархии?

Митрополит Марк: Монастырь в любой епархии – это сердце, потому что именно там совершается молитва. Хотя физически мы были очень слабы, с первого дня нашего пребывания здесь у нас всегда было ежедневное богослужение. Даже если нам приходилось надолго уезжать, мы просили других священников служить здесь. С самого начала мы стали привлекать паломников – в ограниченном масштабе, потому что места у нас мало, – но всегда находились помощники из других приходов. Благодаря этому мы смогли очень многое сделать, перестроить, устроить. И, конечно, всё это сказалось на жизни всей епархии.

Вестник: Вы стали правящим архиереем в 1982 году, возглавив стареющую епархию. Какие задачи Вы поставили перед собой тогда?

Митрополит Марк: Я поставил себе целью укрепить те приходы, которые были жизнеспособны, и сохранить то, что мы унаследовали от наших отцов. Одновременно – укрепить немецкую сторону епархии. Так продолжалось до 1990 года. А в 1990-м всё перевернулось из-за притока так называемых русских немцев и резкого роста приходов. Вопреки моим ожиданиям, не пришлось закрыть ни одного прихода – наоборот, они ожили, хотя, разумеется, с притоком новых людей пришли и новые проблемы.

Вестник: Как эти новые люди вливались в епархию? Ведь это были в основном невоцерковлённые люди?

Митрополит Марк: Они вливались благодаря тому, что в приходах существовало ядро старых эмигрантов – иногда всего один человек, – которые передавали наши традиции и нашу форму церковного управления тем, кто приехал из России, Казахстана и других мест. У новоприбывших не было опыта церковной жизни с приходским советом – для них это было абстрактным понятием. Эти формы оказались жизнеспособными именно благодаря старым людям, носителям традиции. В целом процесс прошёл органично, без серьёзных столкновений. Таких конфликтов, какие были после Второй мировой войны между «советскими» и старыми эмигрантами, в 1990-е годы уже не было. Переход произошёл тихо и спокойно.

Вестник: До роста 1990-х было ли ощущение изоляции? Как складывались отношения с греками, сербами, другими православными?

Митрополит Марк: Нет, ощущения изоляции не было. Мы были здесь самой старшей православной епархией и фактически единственной, имевшей длительный опыт жизни в Германии: общения с властями, преподавания Закона Божия. Ни у греков, ни у сербов тогда такого опыта не было – они во многом заимствовали его у нас. Например, греки буквально переписали нашу школьную программу по преподаванию православного Закона Божиего в государственных школах, чтобы представить её в Министерство образования. Только в 1980-е годы они начали взрослеть как церковная структура. Это еще раз подчеркивает, что РПЦЗ в тот период выступала не просто как одна из православных юрисдикций в Германии, а как первопроходец, создавший юридическую и образовательную базу для всего Православия в Германии. Поэтому никакого чувства изоляции не существовало.

7. Духовенство епархии сегодня

Вестник: Вы как-то упоминали, что духовенство Московского Патриархата в Германии большей частью рукополагается в России и приезжает в Германию уже в сане. А как формируется духовенство в Вашей епархии?

Митрополит Марк: С самого начала мы опирались преимущественно на тех, кого сами воспитали в нашей епархии. Приезжие были и есть, но скорее как исключение. Мы понимали, что наш опыт невозможно передать по книгам – его нужно передавать через жизнь. Поэтому мы старались воспитывать собственных образованных людей для священнического служения.

Вестник: И среди них есть немцы?

Митрополит Марк: Да, священники-немцы были и есть, но их гораздо меньше, чем хотелось бы. У этого есть свои причины. Мы стараемся поощрять это направление, но пока оно остаётся скорее исключением.

8. Предшественники-архиереи

Вестник: Вы стали шестым правящим архиереем Германской епархии. Помните ли Вы своих предшественников? Например, владыку Филофея (Нарко)?

Митрополит Марк: Владыка Филофей был необыкновенно добрым человеком, который не знал слова «нет». Он никому ни в чём не отказывал, был мягким и не хотел никого ранить. Когда я спрашивал его: «Владыка, как нужно поступать в том или ином случае?» – он отвечал: «Ну, можно и так, и сяк». Я хотел точного ответа, но он принципиально его не давал – из доброты. Его очень уважали и любили. Когда в Германию приезжал кипрский президент и архиепископ Макарий, он пожелал прежде всего встретиться именно с владыкой Филофеем. Владыка Филофей был архиерей вселенского масштаба – с широким образованием, знаниями и сердцем.

Владыку Александра (Ловчего) я помню лишь смутно: я тогда был прихожанином и знал его в основном по рождественским посланиям.

Зато владыка Павел (Павлов) запомнился ярко. Он всегда ощущал себя викарным архиереем – и это было тяжёлое положение. В сочетании с владыкой Филофеем, который избегал подписывать документы, ситуация становилась особенно сложной: подпись была нужна, а викарий без правящего ничего предпринимать не мог. К тому же владыка Павел болезненно переживал определённое сопротивление, связанное с его происхождением и внешностью, поскольку он был из «нацменов» (представителей национальных меньшинств) с азиатским лицом. Лишь к концу своего пребывания в Германии он почувствовал себя более свободно. В Австралию он уехал неохотно, словно предчувствуя, что это будет его последний этап. Он был очень активным архиереем, активно участвовал в приходской жизни, особенно в Мюнхене, хотя рамки его деятельности были ограничены.

Наконец, владыка Агапит, который был моим викарием с 2001 года до своей кончины в 2020 году, был подлинным чадом нашей епархии. С самого детства он рос в приходской среде: его отец был старостой и одним из строителей храма во Франкфурте – вероятно, крупнейшего прихода в Германии в то время. Сам владыка Агапит принимал в этой жизни самое деятельное участие – и в строительстве, и в издательской работе, связанной с выпуском духовной литературы. Он был с этим тесно связан, и потому его вхождение сначала в монастырскую, а затем и в епархиальную жизнь произошло совершенно органично. Всю епархию он воспринимал как свой дом и живо участвовал во всех вопросах её церковной жизни.

9. Переговоры с Московским Патриархатом

Вестник: Какой вызов был самым трудным в жизни епархии?

Митрополит Марк: Самые тяжёлые времена пришлись на период противостояния с Московским Патриархатом и советской властью, которые, увы, были неотделимы друг от друга. Советская власть пыталась отобрать у нас наши исторические храмы. Они не понимали, что немецкое право невозможно просто обойти и снова и снова предпринимали попытки.

Вестник: Не смотря на это, в январе 1992 года, в интервью «Независимой газете», Вы сказали, что пора садиться за стол переговоров с Московским Патриархатом. При этом официальная позиция Зарубежной Церкви тогда была иной. Что Вами двигало?

Митрополит Марк: В «Положении» Зарубежной Церкви всегда было записано, что она – неотъемлемая часть единой Русской Церкви. Это положение никогда не отменялось и не вычеркивалось. На этой основе мы жили – и это была единственная каноническая основа нашего существования. Нас разделяли в основном политические обстоятельства, догматических разногласий фактически не было. Поэтому разделение воспринималось нами как нечто неестественное, требующее преодоления.

Мы понимали, что на этом пути существуют серьёзные препятствия, но также осознавали, что обязаны – в силу того самого нашего устава – приложить усилия для восстановления единства. Возможно, для меня это было несколько легче, чем для других, потому что я учился в Сербии и видел православие в более широком контексте. Но в целом это чувство было присуще всем архиереям нашей Церкви. Оно проявлялось по-разному, но оставалось важнейшим мотивом нашей церковной жизни.

Надо помнить, что мюнхенский монастырь десятилетиями посылал духовную литературу в Россию. В какой-то период он обслуживал и беженцев, оказавшихся здесь, но в целом вся издательская деятельность была ориентирована именно на Россию. Рассылались Евангелия, апологетические брошюры и молитвословы, напечатанные на тонкой бумаге, чтобы они помещались в письма. Делалось очень многое – и всё это было направлено не на Запад, а именно на Россию. Хотя мы, разумеется, заботились и о нашей пастве здесь, можно сказать, что в определённом смысле мы были даже больше ориентированы на Россию, чем на Запад.

Это, впрочем, было неравномерно по всей Зарубежной Церкви. Помню, как один архиерей из Канады, побывав у нас, сказал: «Вы тут близко к России – потому и ориентированы на неё». Его реакция показывала, что для него это было иначе. А у нас всегда были беженцы, новоприбывшие – в отличие от Америки, где их было значительно меньше. Это во многом определяло нашу позицию.

Вестник: Был ли в процессе этих первых шагов к воссоединению некий переломный момент?

Митрополит Марк: Вообще, в 90-е годы в Германии было немало добрых моментов в наших встречах с представителями Московского Патриархата. Благодаря этим регулярным встречам мы узнали друг друга гораздо глубже, чем это было возможно по официальным документам, газетным публикациям и внешним заявлениям. Однако, эти встречи проходили до насильственных захватов наших монастырей на Святой Земле, вследствие которых диалог был вынужденным образом прерван.

Вестник: Эти встречи между представителями Зарубежной Церкви и Московским Патриархатом проходили в течение 1993–1997 годов в центральной Германии, недалеко от бывшей границы между бывшей ГДР и ФРГ. Какая атмосфера там царила?

Митрополит Марк: Мы встречались в небольших группах – по четыре человека с каждой стороны. Атмосфера была дружеской с самого начала. Я уже был знаком с тогдашним архиереем Московского Патриархата в Германии, архиепископом Феофаном (Галинским), и это, безусловно, способствовало установлению доверия. Священники тоже нередко были уже ранее частным образом знакомы между собой. Мы очень быстро почувствовали, что принадлежим к одной Церкви и что между нами нет существенных различий.

Вестник: До евхаристического общения тогда было ещё далеко, но единство уже ощущалось?

Митрополит Марк: До евхаристического общения действительно было далеко, но мы ясно чувствовали, что разделение навязано извне. Мы бы хоть тогда могли служить вместе. Мы понимали, что причины разделения были тяжёлыми, и потому вынуждены были придерживаться правил, принятых в наших церковных структурах. Но внутреннее ощущение единства уже присутствовало.

Вестник: Вы упомянули, что этот диалог оборвался вследствие захватов монастырей Русской Зарубежной Церкви на Святой Земле. Когда в 2001-ом году президент Путин посещал Германию, тема захвата монастырей была еще весьма актуальной.^[1] В честь визита Российского президента состоялся прием у Германского президента Йоханнеса Рау, на который Вас, как представителя Русской Зарубежной Церкви в Германии, пригласили. Расскажите об этом событии. Можно ли его назвать переломным моментом в отношениях двух Русских Церквей?

Митрополит Марк: Для меня светлым моментом стала встреча непосредственно до начала этого приёма. В тот день, когда Путин был в Германии, я отслужил раннюю Литургию в монастыре, затем поехал в Берлин. Там, увидев русского архиерея, ко мне подошёл представитель российского МИДа.^[2] Он стал мне рассказывать о своём возмущении тем, что немцы непробиваемы и категорически отказывают России в претензиях на храмы РПЦЗ. Я с улыбкой ответил, что меня это, напротив, очень радует. Тогда он понял, кто я такой: до этого он, вероятно, не ожидал, что нас пригласят на прием и считал меня «советским». После этого у нас состоялся очень хороший разговор. Я тогда сказал ему: «Если Вы хотите превратить всю русскую эмиграцию в своих врагов – продолжайте действовать так же. А если Вы поймёте, что мы любим Россию и что она для нас – своя, тогда мы сможем вместе работать». Для меня это стало очень ярким и светлым моментом.

В тоже время, я понимал, что мы, архиереи, сами по себе не способны продвинуться дальше – ни с одной, ни с другой стороны. Наши внутренние барьеры были слишком сильны. Когда начался прием у президента, я встретил двух Российских архиереев. Я предложил им вместе подойти к президенту, и мы так и сделали. Поскольку я, вероятно, был старшим, я сказал президенту: «Вы видите, что мы общаемся между собой, что мы – одна Церковь. Возможно, было бы полезно, если бы со стороны президента произошёл толчок, который дал бы обеим частям Русской Церкви возможность встретиться без предрассудков». Он это принял к сведению и затем передал патриарху Алексию.

Вскоре после этого наш новоизбранный первоиерарх владыка Лавр был приглашен на прием в Генеральное консульство РФ в Нью Йорке. И в те же дни проходила в Венгрии первая двусторонняя конференция по истории Русской Церкви в ХХ-м веке, организованная из Германской епархии, согласно решению нашего Архиерейского собора 2000 года. Эта работа продолжалась. Потом, в 2003 году, в сентябре, была официальная встреча президента Путина с митрополитом Лавром и членами Синода в том же Генеральном консульстве в Нью-Йорке. В конце беседы Путин передал приглашение патриарха Алексия, а затем пригласил нас на ужин. Разговор здесь уже был совершенно конкретным. Накануне своего отлёта в США он встречался с Патриархом, и на этой основе затем была направлена делегация нашего Синода в Россию для знакомства с жизнью Церкви. Так начались уже не собеседования, а полноценные переговоры.

Вестник: Этот процесс увенчался подписанием Акта о каноническом общении в 2007 году. С какими чувствами Вы тогда летели в Москву на подписание Акта и первые совместные богослужения?

Митрополит Марк: С радостью!

Вестник: Какой Вы увидели Русскую Церковь в России?

Митрополит Марк: Я увидел, что очень многое сохранилось от прошедшего времени. Послушание государству по-прежнему ощущалось в церковной жизни. Тем не менее, мы считали необходимым идти навстречу, восстанавливать единство Русской Церкви, чтобы поддержать те здоровые силы, которые, безусловно, там существовали.

Вестник: Насколько это удалось?

Митрополит Марк: Мне трудно судить. Но для Зарубежной Церкви это был решающий момент. Мы находились в опасности соскользнуть в некую сектантскую плоскость и утратить церковность. Крайности и экстремизм в мышлении проявлялись в высказываниях некоторых наших архиереев и особенно священников. Поэтому дальше ждать было нельзя.

Вестник: Как в России относились к Зарубежной Церкви?

Митрополит Марк: По-разному. Кто-то не понимал, кто мы такие. Кто-то считал нас фанатиками и экстремистами. А кто-то смотрел с надеждой, полагая, что наше вхождение в единую Русскую Церковь поможет развитию здоровых сил.

Вестник: А Ваши личные чаяния?

Митрополит Марк: Я надеялся, что прекратится это нездоровое противостояние, когда стороны отрицали друг у друга саму церковность, и что мы сможем вместе созидать.

10. Миссия среди немцев

Вестник: Церковь немыслима без миссии. Начиная с XIX века отдельные священники и миряне Русской Православной Церкви в Германии вели миссионерскую деятельность, переводили и переводят богослужебные тексты, православную литературу на немецкий язык. Вами уже 40 лет как издается двуязычный журнал Вестник, двуязычные церковные календари, служатся богослужения на немецком языке. Не в последнюю очередь, Вы и сами немец по происхождению. Какое место для Вас лично занимает миссия?

Митрополит Марк: То место, которое указывает Господь. Мы принимаем местное население настолько, насколько оно заинтересовано. Мы не выходим на улицы и площади с проповедью – мы принимаем тех, кто приходят сами. Иногда присутствие одного православного человека в большом обществе уже приносит плоды. В основном же это не целенаправленная стратегия, а действие Божьей воли.

Вестник: Как Вы совмещаете задачи сохранения русской традиции, заботу о молодёжи, которая зачастую уже не говорит на русском, и миссию среди немцев?

Митрополит Марк: Что касается молодёжи, то я не согласен с утверждением, что она уходит из Церкви из-за языка. Причин гораздо больше. Молодые люди в определённый период жизни часто отходят от активной церковной жизни – кто на несколько лет, кто на десятилетия. Ровный путь – редкость. Вопрос языка и культуры – лишь один из многих. Молодёжи нужно большее: интерес к Церкви. Как его пробудить – я не знаю. Я пытался годами, но не могу сказать, в чём преуспел.

У нас есть огромное духовное богатство, но используем ли мы его? Открываем ли его молодым людям? Это большой вопрос. И в этом контексте язык – вопрос второстепенный.

Естественно, мы должны заботиться о том, чтобы богослужение было понятным – в тех пределах, в которых вообще возможно понимание. Если, например, перевести Псалтирь, я вас уверяю: девяносто процентов людей всё равно ничего не поймут. Это очень сложный и отвлечённый вопрос, на который невозможно дать однозначный ответ.

Однако языковой барьер остаётся одним из главных препятствий для тех, кто не обладает способностью свободно владеть двумя языками. Поэтому я, разумеется, обязан делать всё возможное, чтобы не оттолкнуть молодых людей и, напротив, привлечь тех, кто ещё не находится в лоне Церкви.

11. Подводя итоги

Вестник: Ровно 50 лет тому назад, в 1976 году, Вы, будучи иеромонахом, принимали участие в торжествах в честь 50-летнего юбилея Германской епархии. Следующие 50 лет Вашей жизни Вы служили Церкви в Германии. И теперь Вы готовитесь к столетнему юбилею епархии. Что изменилось за это время?

Митрополит Марк: Изменилось уже то, что мы вообще отмечаем юбилей. Пятьдесят лет назад мы его почти не отмечали. Мы просто жили и были благодарны нашим отцам за то, что у нас есть Церковь. О юбилеях мы тогда особенно не думали.

Вестник: Какое завещание Вы бы оставили своей епархии?

Митрополит Марк: Чтобы все верили в Бога и претворяли эту веру в любовь. И чтобы по этой любви действовали ежедневно – и среди своих близких, и в более широком кругу.

---

^[1] Прием у президента Йоханнеса Рау (Johannes Rau) происходил 25 сентября 2001 года, когда уже делались новые шаги в сторону межцерковного диалога. Йоханнес Рау был в Иерусалиме в феврале 2000 года, ровно месяц после захвата Арафатом Иерихонского монастыря РПЦЗ. Он знал о том, что архиепископ Марк боролся за возвращение монастыря. Возможно, это дало особую мотивацию пригласить владыку Марка на данный прием.

^[2] Речь идет, скорее всего, об Александре Авдееве, который до этого участвовал в кампании СМИ с требованиями отчуждения храмов царского времени в Германии от Германской епархии РПЦЗ и передачи их государству РФ.